Он захихикал, вспоминая демонов, их болтовню: «Умер-то умер, а жить надо». От радости, что жив, он сгреб макушку Лехи, сидящего рядом, и начал тискать, приговаривая: «Видал, как мы их!» – то ли про милицию, то ли про возмущенных жителей новостройки. Леха отбрыкивался и тоже хихикал.
Горячая крыша обжигала даже сквозь джинсы. Никита думал: «Жив! Точно жив!» – и с двойным усердием натирал Лехину макушку.
На спортплощадку около школы высыпали первоклашки – перемена.
– Пойдемте уже! – позвал Никита. – Русичка не Михалыч: если прогуляем, отыграется на экзамене.
Он лукавил: молодая демократичная русичка сама ждала каникул как манны небесной и не стала бы мстить школьникам за прогул. Просто ему впервые за много лет захотелось в школу.
Глава IV
И что теперь?
– Ну ты даешь! – Васька хихикал и потирал руки. – «Повелитель, он не виноват!» Где ты этого нахватался?
– Кино смотрел. А ты, кстати, мог бы и поаккуратнее изобразить Гамигина. Если бы он видел...
– Тщ-щ! Не ори. – Васька даже оглянулся: демон-то демон, а начальства побаивается, как все. – Показал, как сумел, думаешь, смертные так много в этом понимают?
Ярик только махнул рукой. Конечно, Васька прав, и парень поверил, что за его душонкой приходил сам Гамигин. Откуда ему знать, парню-то? Ярика больше волновало, что дальше? Чулок с парня уже сняли, значит, мир он видит цветным, и боль чувствует, и друзья его видят... И какой дурак после этого поверит, что умер, и побежит на крышу душу спасать?
Васька этот чулок вертел в руках и примерял то на руку, то на голову. Его идея с чулком, Васькина. Все-таки в бытовых спецэффектах он сечет. Чулок, конечно, не снимает чувствительность к боли и видимость, но спорим, когда парень видел вокруг серый мир, он уже ни о чем другом не думал? Да и не было там никакой боли, с крыши-то он не упал. Случайная ссадина или комар могли продемонстрировать ему кровь и боль – признаки жизни, но парню было просто не до них. Вот и получается, что субъективное ощущение жизни или смерти может зависеть от чулка...